top of page

Анатолий Смиранин: «В жизни по-прежнему всегда всё просто»

Обновлено: 9 дек. 2022 г.

Анатолий Смиранин – артист в третьем поколении. Но, кажется, вовсе не семейные традиции привели его в профессию. Яркая внешность ведущего актера театра «Сфера» сочетается с тщательностью внутренней работы, точностью приемов, тонкостью игрового рисунка. Он убедителен в образах и вдумчивого Бусыгина из «Старшего сына», и коварного лорда Генри из «Портрета Дориана Грея», и инфернального инженера Гарина, и странствующего философа Старбака из «Продавца дождя». Вера в театр как храм искусств сегодня не в почете, но он готов отстаивать ее в каждой своей роли, интонации, трактовке и посыле в зрительный зал.

– Ваша семья – настоящая театральная династия. Вы с детства готовились ее продолжить?

– В классической династии ты с детства находишься за кулисами театра, где служат мама, папа, бабушки и дедушки, знаком со всеми исполнителями, крутишься в гримерках. У меня такого никогда в жизни не было. Мои родители работали в Тбилисском ТЮЗе, потом папа служил в театре им. Грибоедова – там же, где большую часть творческой жизни провел мой дед. Бабушка водила нас с сестрой на спектакли, но ярких воспоминаний об этом периоде не сохранилось. Помню, видел, как папа играл волка в «Красной шапочке», но я не ассоциировал персонажа с ним (в таком маленьком возрасте трудно это оценить). Поэтому не то чтобы я профессию впитал с кровью, так что не осталось ничего иного, как стать актером.

Когда мы приехали в Москву, родители занялись преподавательской деятельностью. На дипломные спектакли в Щепкинском училище я попал с маминой подачи (она там преподавала). Это было интересно. Так и стал артистом – сам не знаю, почему. Не могу сказать, что я был этаким разбитным пареньком, которому все легко давалось, а он жаждал славы и внимания. Нет, абсолютно! Этим я не грезил. Может, только на втором курсе я понял, что действительно хочу быть в этой профессии. И тогда же пришло понимание, что для этого необходимо заниматься 24 часа в сутки. Многие в этот момент сбегают, потому что тяжело находится в институте с 9 утра до 9 вечера, а я как раз почувствовал, что это моё. Приходил домой поесть и поспать и с радостью бежал обратно.

– Легко ли учиться в «Щепке» сыну преподавателя?

– Я пришел в Щепкинское училище вольнослушателем. Римма Гавриловна Солнцева послушала меня и сказала: «Хороший мальчик, пусть попробует. Может, что-то внутри у него раскроется». Видимо, она на мои внешние данные посмотрела: у нас на курсе не хватало героев. Я попробовал – и втянулся. А то, что мама преподавала здесь, наоборот, довлело надо мной. И для нее это было серьезным испытанием, ведь спрос-то был бы с нее, а не с меня. Мои сокурсники в течение года не знали, что я ее сын. Я даже на лестнице обходил ее стороной! Никто потом поверить не мог. Я не имел права пасть в грязь лицом и подвести ее. Мне приходилось бывать на всех занятиях, как бы ни хотелось поспать с утра. Я ходил на курс русского и зарубежного театра, изобразительного искусства, философии – на всё. Был случай, когда я единственный пришел в 9 утра на лекцию: это было после какого-то показа, и даже наши отличницы пропустили ее. Как я надеялся, что меня отпустят! Но мы с Натальей Евгеньевной Корольковой два с половиной часа смотрели «Хануму»… Так что это стало моим наказанием – быть сыном преподавателя «Щепки».

– Говорят, в Щепкинском отнюдь не прививают студентам уверенность в себе.

– Римма Гавриловна в самом начале обучения сказала: «Дай бог, чтоб из вашего курса (а нас тогда было 36; на выпуске остался 21 человек) хотя бы четверо стали артистами. Это будет для меня большой радостью. А то, боюсь, все вы будете торговать пивом в ларьках». Нам точно не внушали, что мы самые лучшие. Говорили, что талантливых среди нас нет, а есть способные и трудолюбивые, и это могло многое решить в нашей судьбе: труд может перерасти в мастерство. Ведь профессией всей жизни актерство становится действительно для единиц.

– После выпуска вы пришли в труппу «Сферы», театра с не самым громким именем. Наверняка получить роли там было легче, чем, скажем, в Малом.

– Всё – случай, и надо ждать своего момента. Но и на «кушать подано» необходимо выходить со стопроцентной отдачей. Если рассуждать, что на эпизод ты можешь затрачиваться на 30 процентов, а уж при подготовке к большой роли не будешь спать ночами, репетируя, чтобы сделать ее гениально, то никогда в жизни ничего не получится. Многое в театре зависит от того, насколько занята труппа. У нас коллектив небольшой, поэтому все, кто приходят, сразу начинают играть роли – и большие, и маленькие. Мне повезло, что Екатерина Еланская увидела во мне перспективу и сделала на меня ставку. На меня ставились пьесы с самого начала. Но есть ребята, проходившие долгий путь от маленьких эпизодов через характерные роли (даже если в душе они были героями; хотя бывало и наоборот) к ролям главным. Вопрос в том, чтобы быть во всеоружии, если судьба повернется к тебе лицом и скажет: «На!» В этот момент будешь ли ты готов физически и морально, чтобы сыграть?

К слову, хорошего артиста видно и в маленькой роли. Если режиссер и артист оба не дураки, они обязательно будут работать вместе, и что-то получится.

– Екатерина Еланская едва ли не весь репертуар ставила сама. Сегодня в театре много молодых режиссеров. В каком режиме вам интереснее?

– И то, и то интересно. Екатерина Ильинична была, скорее, постановщик и многое отдавала на откуп актерам. Она находила пьесу, делала инсценировку, сразу держа в голове «картинку» и видя, чего хочет добиться в конечном результате. Твоей задачей было просто в это верить, погружаться в материал, выполнять цели, намеченные режиссером, и строить роль изнутри. Еланская любила мыслящих артистов, умеющих самостоятельно оправдать для себя ее замысел. Александр Викторович Коршунов работает чуть по-другому – от исполнителя, от внутреннего состояния персонажа и события в тексте. По крупиночке, как со студентами. Он человек большого сердца и ума. Ему веришь стопроцентно. Ты понимаешь, что всё, что им делается, – во благо.

Что касается приглашения режиссеров, то это тоже хорошо. Главное, чтобы они понимали специфику и вероисповедание театра, куда они приходят, его эстетику и философию. Замечательно, если это талантливые люди, которым есть что сказать. Но бывают и такие, кто хочет показать себя, а не актера. Хотелось бы, чтобы те, кто у нас ставят, раскрывали труппу в другом рисунке и материале, в образе, в котором их еще не видели, – и для нас самих, и для зрителей.

– Мне кажется, это получилось у Глеба Черепанова, поставившего у вас два спектакля – «Гиперболоид инженера Гарина» и «Портрет Дориана Грея».

– У Глеба, видимо, любовь и тяга к пьесам и романам немного фантастическим, нереальным. В этом он купается и получает от этого кайф. Нам было интересно поставить эти произведения на сцене «Сферы», а артистам – поиграть в них, поскольку у Черепанова особая специфика работы над спектаклем. Он знает, чего хочет. При этом он исповедует школу представления, где больше внешнего, в отличие от Коршунова со школой переживания. Но и в «Гиперболоиде», и в «Дориане» тоже есть внутренние переживания, хотя мы играли в необычном ключе – фарсовом. Это был полезный опыт, да и зрителям понравилось (особенно тем, кто знает наш репертуар и ходит к нам не один год). Я боялся, что эти постановки не воспримет публика, ведь она привыкла видеть у нас Островского, Достоевского, Чехова. Но нет, отзывы были положительные.

– В «Гиперболоиде» возникло интересное сопоставление вашего героя Гарина с Раскольниковым из «Преступления и наказания».

– С этим замыслом Глеб пришел. Он, видимо, отождествлял два этих произведения. (Но он и «Фауста» соединил с «Дорианом»; наверное, это любимый им прием). Это можно было сделать, поскольку между ними есть перекличка по вопросу, что такое человек, какое место он занимает в мире и имеет ли право на свое «я». Возможно, это вообще разговор на тему, есть ли Бог на свете.

Эпизод с монологом Раскольникова был снят отдельно. Этот видеоперформанс идет в начале второго акта, чтобы заложить идею для зрителей на будущее. Мне не приходится переключаться с Петра Петровича Гарина на мысль «тварь ли я дрожащая» и обратно. В противном случае могло бы быть тяжело, но режиссерский ход помог избежать этого. Таким приемом сейчас часто пользуются, он позволяет «цеплять» публику.

– Публика идет и на названия. Наверное, при Еланской, бравшей произведения без сценической истории, было сложнее в этом смысле?

– Еланской всегда нравилось все эпохальное, крупное. Она любила делать инсценировки, у нее это здорово получалось. Ей хотелось быть новатором и первопроходцем в освоении классической литературы, которую никто до нее не ставил. Вспомним «В лесах и на горах» и «Я пришел дать вам волю». Это произведения с большой глубокой мыслью, с русской философией. Они доступны только личностям, которым есть что сказать, говорящим на другом языке и мыслящим иными мерами. Наверное, в этом-то и был плюс Екатерины Ильиничны. Ей было интересно открывать что-то новое для себя и для нас.

– Вы уже сказали, что Коршунов работает по другим канонам. Насколько вам с ним комфортно?

– Очень комфортно. Всё, что он ставит,– про любовь. Миллион пьес об этом написан, разве что любовь бывает разная. Мне кажется, люди хотят простоты. Раньше писали бумажные письма и бросали их в почтовые ящики, были еще и телефонные звонки в таксофонах, а сегодня достаточно сообщение в мессенджер отправить за секунду на другой край земли. Теперь жизнь вроде бы не такая, но по-прежнему в ней всегда всё просто. Коршунов это понимает. Он говорит: «Не будем погружаться в философию, а разберем, что один человек хочет от второго?» Зрителям интересно смотреть спектакль про взаимоотношения. Вообще интересно всё, что происходит здесь и сейчас, причем чем проще, тем лучше. Люди умные: не надо за них додумывать. Конечно, кому-то хочется чего-нибудь этакого, экстравагантного, непохожего ни на что, но за этим нужно идти не в «Сферу». Если пьеса замечательная, а драматург гениальный, то не надо ничего выдумывать. Александр Викторович в этом смысле очень скрупулезно относится к материалу и знает, что хочет сказать в нем. Наша задача – поверить в его замысел, довериться ему, и все получится. Его постановки душевные, а мы все соскучились по теплу, по всем известным понятиям «доброта», «честность», «любовь» – к Родине, к родителям, к детям, мужчины к женщине. Это – настоящее, в этом спасение.

– Об этом говорят классические произведения, но для театра важны и современные авторы. Их в «Сфере» не много.

– А для чего? Я не вижу причин для этого. У нас есть замечательная «Земля Эльзы» Ярославы Пулинович. Мы делали лабораторию для студентов, чтобы освежить репертуар: отсмотрели больше 25 пьес, читали, знакомились с режиссерами. Получилась душевная история – опять-таки про любовь людей в возрасте. В этом есть прелесть.

Современных пьес много. Но сейчас считается модным наличие мата: чем его больше, тем круче. Я, наверное, ретроград, но мне это неинтересно. Этого так много на улице, зачем же зрителю слышать то же самое в театре? Как же магия сцены? Ты приходишь и на двачаса погружаешься в сказку, которой не хватает в жизни. Мата-перемата и сексуальных историй достаточно и в подъезде. Мы все соскучились по другим вещам. Про нашего «Старшего сына» кто-то из зрителей написал: «У меня впечатление, словно я подсматриваю в замочную скважину за перипетиями чужой судьбы. Мне даже стало неловко, как будто я могу помешать происходящему». У нас же еще такой зал, что ты волей-неволей становишься участником действия. Это дорогого стоит.

– Но сегодня особенно хочется постановок, как-то отражающих ситуацию в мире. Может, даже идеологических.

– Идеология нашего театра как раз и состоит в том, чтобы нести людям веру в себя и человечество, в то, что добро всегда победит зло. Есть у нас и патриотические постановки – наши замечательные концерты, где мы поем песни и читаем стихи и прозу про войну. Повторюсь, нам всем не хватает добра и тепла. В газетах и интернете полно негатива, по телевизору постоянно говорят о ситуации в стране, мы устаем от этого морально и физически. Хочется переключить зрителей на их внутренние переживания, на то, что происходит у них дома. Зачем ссориться у подъезда, выясняя, кто на чьей стороне?

– У вас скоро премьера – постановка Александра Коршунова «Подсвечник». Что актуального в этой пьесе?

– Мы пока еще в поисках той самой идеи, заложенной Альфредом де Мюссе (разговор состоялся за месяц до премьеры, намеченной на 18 декабря – прим. Д.С.). Как мне кажется, суть в том, что побеждает только бескорыстное, открытое, всеуничтожающее (в хорошем смысле слова; может, даже уничтожающее себя) чувство. Героя, безумно влюбленного в героиню, его чувство буквально сжирает. Вопрос в том, можно ли поверить такой любви? Можно ли ответить взаимностью тому, у кого ничего нет, кроме нее? Люди часто женятся с мыслью «стерпится – слюбится». А бывает и не так. Любовь способна внушить другому веру в себя и в то, что все возможно.

– То, что поиск еще идет, не заставляет вас нервничать?

– Есть режиссеры, которые на первой репетиции говорят: «Наш спектакль про то-то и то-то». Мы взяли не расхожую пьесу, для которой нет канонов, узаконенных критиками во всех рецензиях. Как, например, они есть для «Вишневого сада»: была жизнь, люди ее перечеркнули в один момент и решили, что теперь начнется новая (конечно, он не только об этом, но и об этом тоже). Поэтому естественно, что мы в поисках, а порой даже в спорах по поводу того, что должно получиться. Но бывает и так, что постановка уже вышла, а вы все еще ищете. Так что работа не заканчивается с премьерой. «Подсвечник» на первый взгляд кажется комедией положений, а потом выясняется, что в нем есть философское содержание. Там открытый финал, и мне самому интересно, как мы его решим. Пока не знаю, о чем будет думать зритель, выходя из зала. И это здорово.

– У вашего театра (а он по-прежнему, как мне кажется, недооценен) действительно особенный зритель.

– 20 лет назад, когда я пришел сюда, театр действительно не был раскрученным, мало кто знал и Екатерину Еланскую. Это был как раз период забытья после известности. Но сейчас о «Сфере» вновь говорят. Конечно, не так, как о больших площадках с вековой историей, но вы правы: у нас есть свой зритель. Появилась и новая публика, влюбляющаяся в наши постановки. Людям нравится присущая нам душевность (не устану о ней повторять!), придя раз, они остаются с нами навсегда. Наша труппа, существующая вместе уже много лет, уникальна, талантлива, может многое сыграть. Сплоченность и любовь всегда видны. Наверное, притягивает и наш необычный зал, где происходит живое общение (всем нравится чувствовать себя соучастником действия, находится в эпицентре, а не в стороне). У нас полные залы, на некоторые спектакли билеты раскупаются заранее. Значит, мы нужны.

– Востребованы и вы: редкая премьера не задействует артиста Смиранина. Но порой такая загруженность утомляет. Какое у вас настроение по этому поводу?

– Я в рабочей стадии. Всегда с удовольствием берусь за любую работу, мне нравится то, что я делаю. Стоит мне 2-3 дня просидеть дома без репетиций – и я начинаю лезть на стену: мне не хватает сцены, где можно отдать себя и получить взамен любовь, улыбки, слезы, эмоции, аплодисменты. Это не дает расслабиться, ведь каждый выход – это и страх (ты же все равно думаешь, а имеешь ли ты право выходить, есть ли тебе, что сказать зрителям, поймут ли тебя, готов ли ты физически и морально), и радость. И если хоть один человек уйдет после спектакля изменившимся, захочет посмотреть, что у нас еще есть, – значит, все не зря.

Дарья Семёнова

Портретное фото Вадима Шульца

Фото из спектаклей Вячеслава Богомолова («Без вины виноватые»), Маруси Гальцовой («Портрет Дориана Грея»), Полины Капицы («Продавец дождя»), Юлии Ласкорунской («Нездешний вечер»)

381 просмотр1 комментарий

Недавние посты

Смотреть все
Пост: Blog2_Post
bottom of page