top of page

Екатерина Константинова: «Давайте множить пир, а не чуму»

Екатерина Константинова соответствует классическим представлениям о сибирском характере: эта волевая, наблюдательная, решительная и умная актриса – еще и тонко чувствующая натура, сильная и нежная душа. Все свои прекрасные человеческие качества она в полной мере проявляет на сцене родного иркутского Драматического театра им. Охлопкова, где на ее счету роли в лучших произведениях мировой литературы: она сыграла Джульетту и Катерину Кабанову, Татьяну Ларину, мольеровскую Эльмиру и многих других ярких героинь. Ее профессиональный путь идет так уверенно и правильно, что можно не беспокоиться о судьбах отечественного театра, коль скоро в нем по-прежнему служат такие артисты.


 

– В чем истоки вашей профессиональной деятельности?

– Истоки вполне ожидаемые для человека, который стал актером: у меня актерская семья. Мама – режиссер и ведущий мастер сцены, служит в Театре юного зрителя им. Вампилова, папа – заслуженный артист Российской Федерации, и оба театральные педагоги. Есть еще два старших брата, но они как раз нормальные люди, а меня завернуло на творческую стезю, хотя я этого совершенно не планировала. Когда я училась в 9-м классе, в Драматическом театре им. Охлопкова объявили кастинг в молодежный проект «Ромео и Джульетта», где наряду с профессионалами в спектакле участвовали студенты и школьники старшего звена. Папа предложил мне сходить – полюбопытствовать. В школе мне было тоскливо, тем более, что как раз в это время шла подготовка к ЕГЭ.  И я пошла.  На кастинге все происходило по стандарту вступительных экзаменов театральных институтов: надо было станцевать, спеть, прочесть программу (обязательно из «Ромео и Джульетты») и пройти собеседование. На вопрос режиссера Геннадия Викторовича Шапошникова, что я выбрала, уверенно ответила: «Монолог Кормилицы», – после чего меня резонно спросили: почему не Джульетты? – «Мне няня понравилась…» И показалось, что я сделала что-то не так. Но почему мне должна была нравиться Джульетта? Она же только про любовь говорит! Мне 14 лет – вообще не до этих соплей в сахаре! Монолог мне, конечно, прочитать не дали, и я решила, что на этом участие в проекте и закончится. Но мою судьбу определила запись в анкете о том, что я играю на синтезаторе. (Я не оканчивала музыкальную школу, но с детства любила играть на фортепиано. Сочиняла музыку сама или пыталась подбирать на слух знакомые мелодии). Спектакль предполагался как раз-таки музыкальный: с живым исполнением, песнями, танцами, и меня взяли в группу на клавишные.

А через два года в Драмтеатре объявили целевой набор в Щукинский институт. Я как раз окончила 11-й класс и понятия не имела, чем заниматься. Стала пробоваться не потому, что хотела быть актрисой, хотя уже имела представление об этой профессии (в театре поработала не только в «Ромео и Джульетте», но и в сказках и концертах, знатно «прокачав» навык клавишницы). Нет, пошла от безысходности какой-то. Я не знала, кем хочу стать. Были детские мечты, но все они остались в прошлом. Умений специальных, вроде музыкального образования, у меня тоже не было, курсы по обществознанию и социологии не воспламенили во мне желания учиться на социолога. А тут более-менее знакомая обстановка. Ну, и я пошла. И поступила.


 

– Как родители приняли ваш выбор?

– Любые родители переживают о том, что ждет их ребенка. А в актерской профессии полно поводов для переживаний. Можно навсегда пораниться. В истории кино и театра множество примеров актеров – заложников одной роли или тех, кто сломался в самом начале пути или на пике карьеры. Сколько артистов, о которых мы ничего не знаем, а они всю жизнь положили ради сцены? Скольких перемолол театр, сколько «сгорело» в нем. Есть шутка: «Театр – это храм! “Храм-храм” – и нет человека». Какой родитель не будет волноваться…Когда я поступила, папа со мной долго не разговаривал. (Сейчас мне помнится, что двамесяца, но боюсь соврать: воспоминания имеют тенденцию обрастать подробностями, которых в реальности не было). Ему на втором туре позвонил кто-то из знакомых свопросом: «Ты в курсе, что твоя дочь поступает?» Он не был в курсе, а дочь, тем не менее, поступала. Мама, естественно, тоже переживала, но поддерживала меня. Но тогда все было как в тумане... Конечно, мой выбор не должен бы удивлять, ведь дети из актерских семей зачастую принимают участие в спектаклях. Этой участи не избежали мои старшие братья: они поиграли в сказках, получили свою прививку от театра и стали нормальными людьми. А я на сцене ребенком не бывала. Но воспоминания о театре оставили свой след. Я, маленькая, стою в холле и смотрю на папу. Он – с длинными черными ресницами, с красным напомаженным ртом, почему-то в женском платье, парике и с длиннющими красными ногтями – с какой-то тетенькой фотографируется. Я ничего тогда не поняла. Стояла молча и смотрела на него с немым вопросом. Еще одно воспоминание, уже более осознанное – спектакль по «Мертвым душам» (у нас в театре он назывался «Наш господин Чичиков», и отец играл заглавную роль). Для меня было потрясением, что он – как будто другой человек и ведет себя не так, как дома – словнои не папа. У мамы в ТЮЗе я бывала чаще, потому что она меня с собой брала на репетиции, посидеть в гримерке или в зале тихонечко. И всё. Я будто была отстранена от ожидаемой детской театральной жизни. Разве что после премьеры родителей я ждала дома бутерброд с банкета – вот и все соприкосновение с профессией. Правда, мой школьный педагог по русскому языку и литературе часто отправляла меня на конкурсы чтецов – я неплохо читала. Но не было никаких театральных студий, никакой сцены. Я пришла на свое место парадоксально непрямым путем, хотя все было под носом.


 

– Как проходило ваше обучение в Щукинском институте – дистанционно?

– Раз в год мы ездили на сессию в Москву, а на вторую педагоги приезжали к нам. В течение года бывала у нас Елена Викторовна Одинцова, за несколько дней до экзаменов прилетал Владимир Петрович Поглазов – наш художественный руководитель. Бывали онлайн-лекции по истории зарубежного и русского театра, другим предметам. Но в основном обучение проходило с местными мастерами (руководителем от Иркутска был Геннадий Шапошников). Учиться сначала было тяжело, я чувствовала себя серостью, все время сравнивала себя с другими. Но на втором курсе случился знаменательный отрывок – «Гроза» Островского, где я сыграла первую большую серьезную роль. Потом из него вырос дипломный спектакль, идущий на нашей сцене по сей день.

Учились прямо в театре. А поскольку театр – сложенный и выверенный механизм, в котором есть свой распорядок, то появление нашего курса доставило немало неудобств цехам. То им костюм дай, то реквизит, то доски – да кто это вообще такие?! Ощущение замкнутого пространства и отсутствие актерской тусовки с других курсов сыграли отрицательную роль в нашем становлении. Пересекаясь с ребятами из Иркутского театрального училища, мы немножко обалдевали, потому что они всегда пребывали в состоянии праздника и повышенной энергии, а я чувствовала отчужденность, отрезанность от студенческого движения.

Как бы то ни было, в 2014 году я выпустилась. Таким же удивлением, как и поступление, стал для меня факт, что я получаю красный диплом. (Я вообще все время была как будто в шоке от того, что происходит). После выпуска у меня не было расставания с родимым гнездом, не было поисков своего театра. Не знаю, хорошо это или плохо. Такое ощущение, что я все-таки чуть-чуть об этом жалею. Думаю, мне нужно чувство растерянности для того, чтобы двигаться дальше. Так или иначе я через него прохожу: либо создаю его специально (как принято сейчас говорить, выхожу из зоны комфорта), либо меня с силой «нахлобучивает» извне, если я по-доброму из этой зоны не иду. Хочешь – не хочешь, а будешь развиваться. В моей жизни все закручивается вокруг театра, искусства и актерской карьеры. Вот уже несколько лет как я педагог по мастерству актера в Иркутском театральном училище. А сравнительно недавно стала сотрудничать с нашей местной продакшн-компанией «BURKALO company» в качестве кастинг-директора.


 

– Вы учились в прославленном театральном вузе. Но так ли необходимо специальное образование в актерской профессии, где все постигается с опытом?

– Когда я сама стала педагогом, сделала великое открытие, что какие-то вещи, кажущиеся тебе элементарными, проще некуда, для студента таковыми не являются. Вспоминаешь себя: вроде понятно, что от тебя мастер требует, даже киваешь, но все равно получаешь одни и те же замечания. И опять вроде понимаешь, но снова мимо. Теперь осознаю, что студент не то что головой не может воспринять что-то – он почувствовать это не в состоянии: опыта просто нет подобного, а фантазии пока не хватает. И вот педагоги дают тебе этот недостающий опыт, капают, наполняют твой багаж, напитывают, вдалбливают, и Бог знает что еще делают, чтобы потом… в какой-то момент… может быть… то, что они вкладывали, начало прорастать. Но это, разумеется, не односторонний процесс. Не будь учебы – неизвестно, сколько бы понадобилось времени на то, чтобы человек начал развиваться в нужном направлении. А бывает, что поступают звездочки – и тут лишь бы не навредить. Ребенок ничем не скован, не ранен, его не надо вытаскивать из скорлупы, успокаивать – надо только путь показать. Вообще студент прочитать Станиславского, Чехова, Мейерхольда, Захаву и сам сможет – как и любой другой человек, не собирающийся становиться актером. Но не книжки артистом делают. Они обогащают, конечно, может, вдохновляют даже. Но все-таки живые люди к профессии ведут. За 4 года в театральном институте меняются, как ни в каком другом учебном заведении, и это происходит благодаря педагогам.

 


– У вас действительно не было поисков своего театра и места в жизни. Но, наверное, не стоит жалеть о том, что остался, если твой город – Иркутск.

– Конечно, у нас богатейшая история и культура: чего стоят только декабристы – основа нашей интеллигенции! И много чего есть у нас замечательного. Но если говорить о том, что мне особенно близко, то, я думаю, мое мнение совпадет с мнением жителей любого региона страны. Недавно я читала справки о героях-тыловиках Иркутска (в частности, про летчика-испытателя Семена Назаровича Бушкевича): сколько было выпущено самолетов на нашем авиазаводе, как проходили испытания. Я чувствовала такой ком в горле! И ведь не сказать, что я разбираюсь в самолетостроении или понимаю что-то в летных программах, – разумеется, нет. Но осознание, что речь о войне, о том, что она где-то здесь, в Сибири, в моем городе, что люди даже вдали от фронта рисковали жизнью, «вскрывало» меня от и до. Наверное, в нас это вшито на генетическом уровне. Понимание, что мы живем благодаря жертвам и подвигам наших дедов и прадедов, меня удивляет и восхищает. Эта тема неисчерпаема. У нас в театре есть несколько военных спектаклей. Например, «Вечно живые» по Розову, где у меня роль Вероники, – и на него можно не готовиться заранее. Не потому, что я отношусь к этому легкомысленно, а потому, что эти события настолько близенько лежат – как говорят, на уровне имения, – что не нужно ничего с собой делать, чтобы подключиться. Мне кажется, что в Иркутске, что на Урале, что в столице такая тема найдет большой отклик.

Вы спросили – и я сама сейчас задумалась, почему же я остаюсь в своем городе? Ничего не приходит в голову кроме того, что тут моя семья и театр. Хочу надеяться, что моя работа привносит вклад в культуру Иркутска. Будь я в другом месте – и судьба сложилась бы иначе. Видимо, пока что мне нужно быть здесь. Я ведь не раз задумывалась о том, чтобы уехать, попробовать, рискнуть, но всегда на чаше весов перевешивало блюдце «остаться». Значит, не все я тут еще сделала, хотя пока это и не осознано до конца.


 

– Расскажите, что ваш театр делает на культурно-патриотическом фронте.

– Несколько наших артистов ездили с концертной программой «Душа Сибири» к военнослужащим напередовую: исполняли песни под живую музыку, читали стихи, рассказывали и про родной Иркутск, который благодарен нашим защитникам, привезли сувениры и подарки. Есть у нас и сборы средств на технику и гуманитарную помощь. К слову, наша область – куратор города Кировск в ЛНР. Коллектив участвует, как может, директор наш Анатолий Андреевич Стрельцов – человек патриотичный, хорошо разбирается в истории и понимает, что происходит. Сердцем, душевными силами он помогает людям и на фронте, и в тылу, организовывает концерты для семей участников СВО, которые мы тоже всячески поддерживаем. Как принимают такой репертуар у нас в городе? Когда на поклонах мы открыто встречаемся со зрителем, без «четвертой стены», лицом к лицу, я чувствую, что все – за жизнь. Война сейчас, война 80 лет назад – все одно, и люди одинаково хотят жить. Не всё мы видим, не всё мы знаем, но для меня есть понятие зоны ответственности: если я могу кому-то помочь, поучаствовать в общем деле – я участвую и помогаю. И если мне говорят про «пир во время чумы», я отвечаю: «Давайте множить пир, а не чуму». Надо поддерживать жизнь, а разговоры о политике только разбивают мне сердце. Я не равнодушна и выбираю делать то, что в моей власти.

 

– Зритель сегодня охотно идет в театр?

– К нам очень хорошо ходят, низкая заполняемость зала случается лишь под конец сезона, когда все на дачу уезжают и в отпуск. А так почти аншлаги на каждой сцене. В этом заслуга не только актеров и сотрудников, занимающихся распространением билетов и рекламой, но и самих зрителей – у нас театральный город. Много публики приходит и по Пушкинской карте. Правда, есть ощущение, что в нашем репертуаре немножко выпущено подростково-юношеское звено: мы играем спектакли для старшего возраста, среднего – и сказки для маленьких ребятишек.

Конечно, как и везде, бывают у нас классы утомленных школьников, которых загнали в зал с приказом: «Сидите тихо, не разговаривайте, не смейтесь, не плачьте, не шевелитесь и не дышите!» И они сидят и никак на происходящее не реагируют. (Существует какое-то странное мнение, что ты не можешь выразить свою эмоцию на спектакле. Понятно, что нельзя болтать и кричать: «Шайбу!» – но так ведь и искренний отклик купируется. Я сама очень бурно реагирую на постановки: если смешно – хохочу, грустно – все вокруг тонет в моих слезах. И мне однажды сделали замечание: «Девушка, вы вообще-то в театре!» Я повернулась и ответила: «Ну да!»). Наряду с учащимися приходят к нам и свободные люди. Например, моя подруга, тренер по сноуборду: она театралка и берет с собой свои спортивные группы – от малышей до юных ребят. Но они идут абсолютно добровольно, потому что заинтересовались театром.


 

– Без школьников вам не обойтись, ведь в репертуаре много классики. Например, «Гроза», которую вы играете начиная с выпуска. Какая она – ваша Катерина?

– Спасибо Владимиру Петровичу Поглазову за то, что он мне открыл этого персонажа. В школе пьеса читалась мимоходом, казалась скучной и неинтересной. И на втором курсе, перечитывая ее, я вся измучилась: «Что за идиотка?! И в конце еще и утопилась! Да что ж ты в первом действии этого не сделала?!» Вообще не представляла, как буду играть – это же тоска! Позднее я поставила моноспектакль по собственным дневникам и впечатлениям от учебы, посвященный моим учителям, где был отрывок, рассказывающий о том, как я подбиралась к роли Катерины. Я подсчитала, сколько раз в драме она говорит «ах» – оказалось, 19 раз! По этому поводу я тоже тогда неистовствовала. Но потом начался разбор: сперва с Александром Анатольевичем Булдаковым, заслуженным артистом России, открывшим мне, что эта девчонка – не очень-то правильная, как может показаться, и уж во всяком случае не луч света в темном царстве. Нормальная она девка, со своими желаниями и фантазиями, болью и любовью. После, начав работать с Владимиром Петровичем, я совершенно по-другому взглянула на этот образ.

Помню, мне было очень сложно, я настраивалась на каждый выход, «накачивала» себя, старалась остаться в уголочке одной, потому что для меня мои сцены были как тяжелые «товарняки», которые надо тягать. Со временем я выкристаллизовала для себя тему спектакля: он не столько про конфликт религии, устоев, сколько про ощущение Бога внутри. Ад начинается тогда, когда ты себя предаешь. Также мне кажется скучным все подминать под влияние среды: мол, вот если бы не Кабаниха… Это и есть пыльная классика. А если представить, что человек сам загнал себя в такие условия, что случилось нечто, отчего Катерина оказалась в такой семье? Конечно, в те времена было так принято: выдали замуж, отправили в мужнин дом. Но нас в XXI веке это абсолютно не трогает (это может быть актуальным для определенных народностей и религий, но тогда и спектакль надо ставить другой). И в данный момент мне сложно и интересно в этой роли быть убедительной. Героиня ведь будто на качелях качается: «Нет, я буду верной женой» – «Нет, я хочу видеть Бориса». В такой ситуации очень легко уйти в анекдотичность. Но проблема-то не на уровне «изменить – не изменить», измена-то ее себе, а не мужу! Она душу погубила! Островский – гениальный автор: он написал пьесу о религиозной девочке, которая совершила самоубийство, великий грех. (Недаром «Гроза» считается русской трагедией). И самоубийство совершается потому, что это – лучший выход: жить дальше – более преступно перед Богом, чем умереть. – Ни фига себе! Как это было возможно создать в XIX веке? Ведь со стороны Катерины это не блажь, не слабость, а полное понимание того, что дальнейшая жизнь невозможна. И для меня сегодня пройти от начала до конца путь к этой мысли в спектакле – самое любопытное. Какие шаги совершает героиня в каждой сцене, что она доходит до этой мысли? Конечно, на втором курсе я об этом не задумывалась – были другие задачи. Но до сих пор я в сердце храню слова Владимира Петровича: «Что ты мне лирическую героиньку играешь?» Тут никакой лирики нет.

 

– В вашей копилке много героинь. Получалось ли выходить за рамки амплуа?

– Да, мне в этом смысле посчастливилось. Пожалуй, началось все с Эльмиры в «Тартюфе»: очень острый рисунок роли, способ существования абсолютно не бытовой, максимальное приближение к масочному существованию – и грим использован заметный, и костюмы гиперболизированы. Мое платье было безумно тяжелое (мне кажется, я худела на несколько килограммов за спектакль), на обруче с идиотским подобием турнюра, с выносом на полметра от талии – получалась эдакая Эльмира Тортовна. Она была героиня, но при этом совсем не лирическая. Далее линия характерных ролей наметилась в сказках. Черного Кота в «Василисе Прекрасной» я играю до сих пор. По задумке режиссера Геннадия Гущина – это нормальный пацан, читающий рэп: в общем-то, все тот же Кот ученый, что ходит по цепи кругом, но в современной интерпретации. И живет он на цепи у Бабы Йоги – тоже немного «двинутой». Потом появилась Майя Мухина из постановки «В день свадьбы» – девочка из хорошей семьи, которую бросил парень, выдерга и стервозина. Была у меня Ведьма из «Макбета», лошадь Бурая из «Холстомера» – бунтарка-революционерка. А недавно появилась роль, которой нет в оригинальной пьесе: в спектакле «Чума на оба ваши дома» мой персонаж Некто – то ли ангел, то ли бродяжка, везде он вхож, но никто его не замечает. К этой постановке я училась играть на аккордеоне, за три месяца освоила инструмент. Роль без слов, основана только на движении и музыке. (Что-то похожее есть в «Евгении Онегине» Вахтанговского театра). А по осени у нас проходила режиссерская лаборатория, и к нам приехала Аня Морозова, поставившая «Один билет до Марса» (это буквально мировая премьера пьесы, состоявшаяся на нашей сцене после утверждения эскиза). Я играю маму главного героя. Можно сказать, традиционная для меня лирическая героиня выросла, стала мамой и немножко изменилась.

Обожаю я эпизод в «Прощании с Матерой»: моя глухонемая Валька выходит на пару минут, бросает ребенка, уезжает от матери. У Распутина на нее выписано три строчки, но режиссер Геннадий Шапошников сделал мне подарок и расширил образ. При подготовке я ездила в интернат, чтобы пообщаться со слабослышащими, поучить язык, понять, как говорить целыми словами, а не по буквам. Это было чистейшее творчество! Еще в спектакле Андрея Шляпина «Дети» (тургеневские «Отцы и дети») у меня вроде бы лирическая героиня – младшая сестра Одинцовой Катя Локтева. Слов на три страницы, но я очень люблю эту роль, потому что она насыщенная, наполненная, удивительная: и на четвереньках я бегаю, и вверх ногами хожу, и чего только не вытворяю. Бывает же так: надел красивое платье, ходишь в нем, сидишь, а в финале заплачешь – и вся роль. Спасибо, было очень интересно. А в «Детях» у меня настоящий праздник. А что артисту еще и нужно, кроме как играть с наслаждением? У меня в этом смысле счастливая судьба. Играю и зверей, и царей. Не могу про себя сказать, что я актриса одного типажа: соблюдается баланс драматических образов и характерных.


 

– Что вам помогает в подготовке к ролям?

– Абсолютно по-разному бывает. Иногда что-то совершенно случайно попадается в период репетиций: вдруг увидишь какой-нибудь фильм или услышишь музыку в такси, и это станет ключом для роли, мизансцены или даже фразы. Я всегда фиксирую для себя эти «мулечки». Мой телефон кишит заметками, там миллионы скриншотов. Порой мне очень помогает живопись (я подписана на разные телеграм-каналы и группы по искусству, где выставляют картины классиков и современных художников, известных и незнакомых для меня). Стараюсь впитывать все, что есть в мире. Одного проверенного способа подготовки к роли у меня, естественно, нет. Я все время себя растеребливаю на восприятие. Откройте уши – да услышите, откройте глаза – да увидите. Можно и нюх открыть. Наверное, мне либо очень сильно везет, либо я «прокачала» навык открывания, но в нужный момент я оказываюсь в идеальных ситуациях, которые мне помогают в репетиционном процессе. Так было со спектаклем «Чума на оба ваши дома». Накануне моего разговора с режиссером, когда в моей жизни был непростой период, я пошла в храм. Мне даже через центральный вход было трудно войти, и я присела на паперти, чтобы собраться с силами. Проходящая мимо меня женщина неприязненно сказала: «Вам здесь не парк, чтобы сидеть». Я проглотила обиду, потому что чувствовала, что все делаю правильно. Но такая бесприютность меня охватила: я пришла в дом Господень и не могу в него попасть, а меня еще как будто и выталкивают! И вот я увидела юродивого мальчика, который мне улыбнулся и заговорил со мной. Сказал странную вещь: «Я хочу, чтобы ты пошла со мной на спектакль», – взял за руку и провел в храм. Там висел баннер спектакля, который должен был идти в нашем театре! От его слов, от всего произошедшего возникло ощущение чуда. Меня будто встретил ангел, который меня поддержал. И, когда мне в новой постановке предложили роль ангела, присутствующего в жизни влюбленных и проходящего с ними через все испытания, я знала, как играть. В репетициях было легко, потому что я только что пережила то, что от меня требовалось. Сложно было аккордеон освоить: он же как рояль, который ты носишь на руках. На это и ушли все силы, а мозаика роли сложилась сама. И всегда так у меня получается: недостающие пазлы собираются сами – благодаря людям, событиям (даже страшным), увиденному и услышанному.

 

– А благодаря чему вы стали преподавать?

– Это случилось так же внезапно, странно и удивительно, как мое поступление в институт. Несколько лет назад (мне тогда было 24 года) ко мне подошел Александр Анатольевич Булдаков и позвал на свой курс педагогом. Естественно, я обалдела: ну какой я педагог! В моем представлении в эту профессию приходят после того, как седеют волосы. Мне – преподавать?! У меня был один вопрос в голове: что я могу дать другим, когда сама две книжки прочла? Но я все-таки согласилась, потому что помнила: Владимир Петрович Поглазов стал преподавателем в 25 лет. И я мысленно обратилась к нему: «Владимир Петрович, поддержите меня и помогите, приведите туда, куда надо». Мне и самой хотелось понять себя, увидеть, что я могу, чего мне не хватает. Учить студентов – это самому бесконечно учиться. И эта моя деятельность очень помогает мне в актерской профессии. Объясняя что-то другим, я научаюсь и себе объяснять это. Лет пять назад я ощущала себя беспомощной, если режиссер не подсказывал мне, как играть. А сейчас я самостоятельно могу выстроить линию роли, придумать мизансцены и дивертисменты. Это происходит благодаря моей работе в училище и на мастер-классах, участии в подготовке учеников к поступлению. Я стала себя чувствовать увереннее и спокойнее на репетициях нового спектакля, не испытываю панику, если что-то непонятно, или мы с режиссером не можем договориться. У меня уже есть навык разбора, я легче ориентируюсь в работе. Счастье, что это со мной произошло.


 

– Вы ведь и с более юными ребятами поработали, курируя школьные театральные коллективы. Это схожая деятельность, или есть разница?

– Есть, и очень большая. Студент пришел получать профессию: к нему другой подход, да и спрос тоже другой. А с людьми, занимающимися актерством из интереса и любви, ищешь иной язык. Какие-то вещи им не нужно давать. Надо будет – доучатся и придут в институт. Работа со школьными театрами – проект при кураторстве театрального училища, для меня это была разовая акция. (Возможно, мы ее повторим). В связи с моей занятостью в репертуаре я поработала на этом мероприятии буквально чуть-чуть: занятий 10 у нас было от силы. Но моя главная задача состояла в том, чтобы дать нужные инструменты педагогу, который с детьми будет продолжать заниматься театром. По сути, я учила преподавателей, как им взаимодействовать с учениками, чтобы всем было весело, здорово и интересно.

Мне кажется, в таких проектах основное – понять, какие у пришедших цели. Ясно, что для школьников – это досуг и развлечение. Но много есть ребятишек из неблагополучных семей: для них любое общение – подвиг. А театральная студия имеет прекрасное свойство – исцелять. Если работа выстроена грамотно, а не просто все дурака валяют, то театр способен и травму снять, и социализировать. Это важные вещи, которые должны существовать в учебных заведениях. Потому что это – один из видов терапии.

 

Дарья Семёнова

Фото из спектаклей «Гроза», «Дети», «Евгений Онегин», «Один билет до Марса», «Холстомер», «Чума на оба ваши дома»

304 просмотра0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все

Comments


Пост: Blog2_Post
bottom of page